Error
  • JLIB_APPLICATION_ERROR_COMPONENT_NOT_LOADING
  • JLIB_APPLICATION_ERROR_COMPONENT_NOT_LOADING
  • JLIB_APPLICATION_ERROR_COMPONENT_NOT_LOADING
  • Error loading component: com_k2, 1
  • Error loading component: com_k2, 1
  • Error loading component: com_k2, 1
  • Error loading component: com_k2, 1
  • Error loading component: com_k2, 1
  • Error loading component: com_k2, 1
  • Error loading component: com_k2, 1
  • Error loading component: com_k2, 1
  • Error loading component: com_k2, 1
  • Error loading component: com_content, 1
  • Error loading component: com_content, 1

ГОЛОД В НАГОРНОМ КАРАБАХЕ

 

 

 

Абраам КИСИБЕКЯН

 

(Продолжение. Начало в №№ с 5 по 13, 23, 24, 26, 27,28, 30, 31, 33)

(Фрагменты из книги “Воспоминания” Абраама Кисибекяна)

 

1918-1919 –годы горьких испытаний для армянского народа Нагорного Карабаха, что только он не пережил и какие только удары не получал...  Однако из всех этих испытаний самым грозным был голод. Кто не видел его страшного лица, тот не может представить во всех подробностях его ужасную, разрушительную и страшную суть.

Блокада Нагорного Карабаха и изоляция его народа, каждодневные ночные нападения, организованные правительством Азербайджана, ставшие необузданными разбои и грабежи, анархия и спекуляция, ежедневные и перманентные просачивания беженцев, лишение обычной нормальной работы привели к тотальному разрушению его экономики, за которым последовали  инфекционные заболевания и тысячеголовая гидра – голод, который стал беспощадно истреблять людей.

Беспомощный, трепещущий в когтях голода и нужды  Карабах не в силах был самостоятельно  противостоять всему этому. Единственное, что могло хоть немного выправить ситуацию - это мобилизация внутренних ресурсов, к которой  в Шуши приступило Армянское благотворительное общество. Оно направило своих представителей во все районы Нагорного Карабаха, и я был одним из них. Я побывал в более 40 селах Дизакского района. И я стал свидетелем таких жутких картин, описание которых выше моих сил, однако  считаю важным упомянуть некоторые случаи, которые покажут размеры  страшного бедствия. В эти трагические дни я также стал очевидцем таких достойных и благородных поступков, которые привели меня в неописуемое восхищение.

Многие сельчане добровольно, по велению души передавали излишки хлеба своим голодающим соседям, убеждая других следовать их примеру: “Эти черные дни скоро закончатся, так давайте из имеющихся у нас запасов выделим долю нашим неимущим соседям”, и эти призывы тут же находили отклик в обществе: приносили пшеницу, ячмень, просо, муку, молоко, одним словом, кто, что мог...

В селе Тог один сельчанин отдал 40 пудов пшеницы, сказав: “Возьмите, перемелите в коркот (пшеничная крупа), продержитесь,  за черными днями обязательно последуют светлые”.

В моей  родной деревне сельский священник раздал людям 30 пудов пшеницы и 15 ведер водки со словами: “Вы питаетесь мясом и овощами, возьмите эту водку и используйте в качестве дезинфицирующего средства”. Один старик в селе Эдиллу, выступая на общественном собрании, призвал: «Люди, послушайте, тяжелее и хуже этих дней не будет, мы должны постараться уберечь друг друга, если мы  не поступим так, то большая часть нашего народа умрет от голода: сегодня у нас есть люди, но нет хлеба, а через несколько недель у нас будет хлеб, но не будет кому есть его. Имущие пусть выделят долю неимущим. Если поступим так, радость в нашем завтрашнем свободном и счастливом дне будет всеобщей... Дружба, товарищество, соседство – прекрасные отношения. Надо так поступить, чтобы радовались всем миром».

Дальше старик не в силах был продолжить, он зарыдал, за ним последовали многие из участников собрания.

После выступления старика опять стали  собирать всякую еду: помогали все - кто, чем  и как мог.

Конечно, были и такие, для которых не существовало таких понятий, как гуманность, дружба, товарищество, соседство. Для таких горсть ячменя или зерна была дороже жизни своего соседа, а зачастую, пользуясь бедственным положением людей, они давали эту горсть зерна, но взамен забирали медные изделия, ковры, одежду, теленка или корову. И даже душераздирающий,  мучительный плач соседнего ребенка не мог растопить лед в его сердце... Семьи, у которых были корова, овца, коза, кое-как обходились, кроша в молоко различную  зелень и овощи, тем самым, поддерживая свое существование.  Конечно, такие меры отчасти смягчали состояние  голодающих, но голод изо дня в день достигал ужасающих размеров. Люди гибли средь белого дня.

Голод достиг своей кульминации в апреле-мае: с одной стороны, количество умирающих неимоверно увеличивалось, с другой стороны, люди тешили себя надеждой, что скоро созреют хлеба и их страшным мучениям наступит конец.

К каким только крайним мерам не прибегали люди, чтобы  утолить голод. Например, они стали есть такие растения и коренья, которые никогда и никем не использовались, и подобное обстоятельство еще более приумножало случаи смертности. Не раздумывая, они принимали в пищу различные листья, кору и коренья. Они извлекали из почвы корни пырея, собирали семена съедобных растений, сушили и промалывали и из полученной муки  пекли якобы хлеб. Во время моих поездок по селам общественные собрания проводились по вечерам. Голодные люди, еле передвигая ногами, приходили на собрание, но долго сидеть не могли и нам приходилось побыстрее закончить его. Однажды, после окончания очередного собрания, все люди разошлись,  а рядом со мной продолжали стоять  2-3 сельчанина – покорные, задумчивые: наконец, один из них, прервав тишину, сказал: “Пойдемте к нам, да опозорится позорящий нас”.

Хозяин дома принес тарелку мацуна (простокваши) и несколько кусков шашлыка и сказал: “Довольствуемся тем, что Бог послал”. Тогда, в селах в редких домах можно было увидеть хлеб, и то небольшой кусок, причем, испеченный на садже (чугунный лист овальной формы для выпечки лепешек).

Днем в селе не было  дыма от тониров, если кто и хотел испечь хлеб, то тонир не разжигал, а пек тайком ночью на садже, чтобы вдруг сосед не узнал. Видеть людей с опухшими лицами, пребывающих при смерти, сидящими и лежащими на улицах и во дворах, греющих свои тела под слабыми лучами солнца, было обычным явлением.

Наконец-то цвет ячменных полей  изменился, как говорили сельчане, ячмень достиг молочной зрелости.

Но теперь уже можно было увидеть совершенно иную картину... Голодные, истощенные мужчины, женщины и дети толпились вокруг полей. Они зажигали костры, поставив на них чугунные саджи, перебирали колоски, отбирая те из них, которые достигли молочной зрелости, и выкладывали на садж. Подсушив таким образом ячмень,  они ели его. А через несколько дней убирали быстро созревающее ячменное поле и после молотьбы раздавали муку голодающим семьям.

Настоящая трагедия только разыгрывалась. Изнеможденные  в тисках голода люди отощали, превратились в скелеты. С жадностью поедая недозрелый ячмень, совершенно неудобоваримый для их истощенного организма, они умирали. Говорить о медицинской помощи было совершенно излишне. Ни врачей, ни лекарств, следовательно, и медицины абсолютно не было.

Трудящиеся Нагорного Карабаха были оставлены на произвол судьбы. Люди умирали, как мухи, а у живых не было ни сил, ни возможности перенести их тела на кладбище.

Сказанное мною читателю может показаться преувеличением: для пущей убедительности приведу следующий пример, который в Нагорном Карабахе не был единичным. В моем родном селении Схторашен, в котором было 250-260 хозяйств, в течение 2-3 месяцев жертвой голода стали 226 человек. В некоторых семьях от голода умерли по 3-4 человека.

Причем, люди были вынуждены забросить находящееся в 2 км от села старинное кладбище, дорогие памятники и могилы предков и основать рядом с селом новое кладбище, так как сил хоронить многочисленные трупы на столь отдаленном от села кладбище у них не было.

Сколько страданий испытал, сколько людей потерял, сколько слез пролил мой родной, неповторимый, прекрасный Карабах! Однако никто не услышал его крика, не выразил сочувствия, напротив, злобный, хитрый и жестокий враг предпринимал меры, чтобы воспользоваться этим положением и реализовать свои грязные планы...

 

(Продолжение следует)